Name
Email
Subject
Message

 

ПЕРЕВОДЫ

Оскар Уайльд
Баллада Рэдингской тюрьмы                      1
Эдгар По                                                                   17
Ворон
Улялум
Джон Апдайк                                                            22
Танцы твердых тел
Эфау Теодора Сазерленд                                         24
Спасенная
Ален Милн                                                                26
Дела королевские
Король Джон и Дед Мороз
Покинутые
Королевская считалка
Про одного моряка
Рыцарь, чьи доспехи не скрипят
Черная курица
Король, канцлер и нищий
Франтишек Грубек                                                   40
Сказка о репке
Зверята и разбойники
Золотое золото
Ванда Хотомска                                                         44
Стихи о печальных зонтиках
Бюро пропаж

Оскар Уайльд
( с английского)

БАЛЛАДА РЭДИНГСКОЙ ТЮРЬМЫ

Памяти К.Т.У., бывшего кавалериста королевской конной гвардии. Казнен в тюрьме Его величества, Рэдинг, Бэркшир, 7 июля 1896 года

Глава первая

Не красный был на нем мундир, -
Он кровью залит был,
Да, красной кровью и вином
Он руки обагрил,
Когда любимую свою
В постели Он убил.

В тюремной куртке через двор
Прошел Он в первый раз,
Легко ступая по камням,
Шагал Он среди нас,
Но никогда я не встречал
Таких тоскливых глаз.

Нет, не смотрел никто из нас
С такой тоской в глазах
На лоскуток голубизны
В тюремных небесах,
Где проплывают облака
На легких парусах.

В немом строю погибших душ
Мы шли друг другу вслед,
И думал я - что сделал Он,
Виновен или нет?
"Его повесят поутру", -
Шепнул мне мой сосед.

(    Вариант:

В немом строю погибших душ
Шагал я по двору
И думал, как среди живых
Он вел свою игру.
"Его, - шепнул мне мой сосед, -
Повесят поутру".   )

О боже! Стены, задрожав,
Обрушились вокруг,
И небо стиснуло мне лоб,
Как раскаленный круг,
Моя погибшая душа
Свой ад забыла вдруг.

Так вот какой гнетущий страх
Толкал Его вперед,
Вот почему Он так глядел
На бледный небосвод:
Убил возлюбленную Он
И сам теперь умрет!

Ведь каждый, кто на свете жил,
Любимых убивал,
Один - жестокостью, другой -
Отравою похвал,
Коварным поцелуем - трус,
А смелый - наповал.

Один убил на склоне лет,
В рассвете сил - другой.
Кто властью золота душил,
Кто похотью слепой,
А милосердный пожалел:
Сразил своей рукой.

Кто слишком преданно любил,
Кто быстро разлюбил,
Кто покупал, кто продавал,
Кто лгал, кто слезы лил,
Но ведь не каждый принял смерть
За то, что он убил.

Не каждый всходит на помост
По лестнице крутой,
Захлебываясь под мешком
Предсмертной темнотой.
Чтоб, задыхаясь, заплясать
В петле над пустотой.

Не каждый отдан день и ночь
Тюремщикам во власть,
Чтоб ни забыться Он не мог,
Ни помолиться всласть;
Чтоб смерть добычу у тюрьмы
Не вздумала украсть.

Не каждый видит в страшный час,
Когда в глазах туман,
Как входит черный комендант
И белый капеллан,
Как смотрит желтый лик Суда
В тюремный балаган.

Не каждый куртку застегнет,
Нелепо суетясь,
Пока отсчитывает врач
Сердечный перепляс,
Пока, как молот, бьют часы
Его последний час.

Не каждому сухим песком
Всю глотку обдерет,
Когда появится палач
В перчатках у ворот
И, чтобы жажду Он забыл,
В ремни Его возьмет.

Не каждому, пока Он жив,
Прочтут заупокой,
Чтоб только ужас подтвердил,
Что Он еще живой;
Не каждый, проходя двором,
О гроб споткнется свой.

Не каждый должен видеть высь,
Как в каменном кольце,
И непослушным языком
Молиться о конце,
Узнав Кайафы поцелуй
На стынущем лице.

Глава вторая

И шесть недель Он ожидал,
Когда наступит час;
Легко ступая по камням,
Шагал Он среди нас,
Но никогда я не встречал
Таких тоскливых глаз.

Нет, не смотрел никто из нас
С такой тоской в глазах
На лоскуток голубизны
В тюремных небесах,
Где проплывают облака
На светлых парусах.

Он в страхе пальцев не ломал
И не рыдал в тоске,
Безумных призрачных надежд
Не строил на песке,
Он просто слушал, как дрожит,
Луч солнца на щеке.

Он рук в надежде не ломал
За каменной стеной,
Он просто пил открытым ртом
Неяркий свет дневной,
Холодный свет последних дней
Он пил, как мед хмельной.

В немом строю погибших душ,
Мы шли друг другу вслед,
И каждый словно позабыл,
Свой грех и свой ответ,
Мы знали только, что Его
Казнить должны чуть свет.

Как странно слышать легкий шаг,
Летящий по камням,
Как странно видеть жадный взгляд,

Скользящий к облакам,
И знать, что Он свой страшный долг
Уплатит палачам.

* * *

Из года в год сирень цветет
И вянет в свой черед,
Но виселица никогда
Плода не принесет,
И лишь когда живой умрет,
Созреет страшный плод.

Все первый ряд занять хотят,
И всех почет влечет,
Но кто б хотел в тугой петле
Взойти на эшафот,
Чтоб из-под локтя палача
Взглянуть на небосвод?

В счастливый день, в счастливый час
Кружимся мы смеясь,
Поет гобой для нас с тобой,
И мир чарует глаз,
Но кто готов на смертный зов
В петле пуститься в пляс?

Нам каждый день казнил сердца
Тревогой ледяной:
В последний раз один из нас
Проходит путь земной,
Как знать, в каком аду пылать
Душе Его больной.

* * *

Но вот однажды не пришел
В тюремный двор мертвец,
И знали мы, что черный суд
Свершился наконец,
Что сердце брата не стучит
Среди живых сердец.

Мы встретились в позорный день,
А не в святую ночь,
Но в бурю гибнущим судам
Друг другу не помочь;
На миг столкнули волны нас
И разбросали прочь.

Мы оба изгнаны людьми
И брошены в тюрьму,
До нас обоих дела нет
И богу самому,
Поймал нас всех в ловушку грех,
Не выйти никому.

Глава третья

В тюрьме крепки в дверях замки
И стены высоки.
За жизнью узника следят
Холодные зрачки,
Чтоб Он не вздумал избежать
Карающей руки.

Здесь каждый отдан день и ночь
Тюремщикам во власть,
Чтоб ни забыться Он не мог,
Ни помолиться всласть;
Чтоб смерть добычу у тюрьмы
Не вздумала украсть.

Здесь смертной казни ритуал
Правительство блюдет.
Здесь врач твердит Ему, что смерть -
Естественный исход,
И дважды на день капеллан
О боге речь ведет.

Курил Он трубку, пиво пил,
Выслушивал врача,
Он стиснул страх в своей душе
И запер без ключа,
И говорил, что даже рад
Увидеть палача.

Чему же все-таки Он рад, -
Никто спросить не мог:
Надевший маску на лицо
И на уста замок,
Тюремный сторож должен быть
Безжалостен и строг.

Но если б кто и захотел,
Сочувствуя, прийти,
Какие мог бы он слова
Для смертника найти,
Чтоб душу брата увести
С тернистого пути?

* * *

Бредет, шатаясь, через двор,
Дурацкий маскарад,
Тяжелых ног и бритых лбов
Изысканный парад, -
Нам всем дана судьба одна,
Нам всем дорога в ад.

Мы чистили сухим песком
Холодный блеск перил,
Мели полы, скребли столы
И драили настил,
Таскали камни через двор
И падали без сил.

Трепали мы сухой канат
До крови на ногтях,
Орали мы весь день псалмы
С мочалками в руках,
Но в сердце каждого из нас
Всегда таился страх.

И в страхе облетали дни,
Как листья в октябре,
Мы забывали, что Его
Повесят на заре,
Пока не увидали вдруг
Могилу во дворе.

Там крови ждал сухой асфальт,
Разинув желтый рот,
И каждый ком кричал о том,
Кто в этот час живет,
Переживет и эту ночь,
А на заре умрет.

И каждый шел, познав душой
Страданье, Смерть и Рок,
И каждый в номерном гробу
Был заперт на замок,
И, крадучись, пронес палач
Зловещий свой мешок.

* * *

В ту ночь во тьме по всей тюрьме
Бродил и бредил страх,
Терялся зов и гул шагов
На каменных полах,
И в окнах пятна бледных лиц
Маячили впотьмах.

Но, словно путник у реки,
Уснул под утро Он,
И долго стражу удивлял
Его спокойный сон
В тот час, когда пришел палач
И жертвы ждет закон.

А к нам, мерзавцам и ворам,
Не приходил покой,
А нас, рыдавших в первый раз
И над чужой судьбой,
Сквозь ночь гнала чужая боль
Безжалостной рукой.

* * *

Тяжелым грузом грех чужой
Ложится на сердца,
И кем-то пролитая кровь
Жжет каплями свинца,
И меч вины, калеча сны,
Касается лица.

Скользила стража вдоль дверей
И уходила прочь,
И, распростершись на полу,
Чтоб ужас превозмочь,
Молились богу в первый раз
Безбожники в ту ночь.

Молились богу в первый раз
Проклятые уста,
Могильным саваном в окне
Шуршала темнота,
И обжигала, как вино,
Раскаянья тщета.

Свет звезд потух, пропел петух,
Но полночь не ушла;
Над головой во тьме ночной
Сходились духи зла,
Да ужас, разевая пасть,
Смеялся из угла.

Минуя нас, они, клубясь,
Скользили на полу,
Цепляясь щупальцами рук,
Струились по стеклу,
То в лунный круг вплывали вдруг,
То прятались во мглу.

Следили мы, как духи тьмы
Вились невдалеке:
В тягучем ритме сарабанд,
Кружась на потолке,
Бесплотный хор чертил узор,
Как ветер на песке.

Нас мрак не спас от их гримас,
А день не приходил,
Их стон, как похоронный звон,
Под сводами бродил,
На зов их души мертвецов
Вставали из могил:

"О, мир богат! - они вопят. -
Да ноги в кандалах!
Разок-другой рискни игрой, -
И жизнь в твоих руках!
Но смерть ждет тех, кто ставит грех
На карту второпях!"

Тем, кто закован в кандалы,
Чей мир и дом - тюрьма,
Толпой людей, а не теней
Полна казалась тьма.
О кровь Христова! Их возня
Сводила нас с ума.

Вились вокруг, сплетая круг
Бесплотных рук и глаз,
Жеманным шагом потаскух
Скользили, зло смеясь,
И на полу, склонясь в углу,
Молясь, дразнили нас.

Заплакал ветер на заре,
А ночь осталась тут,
Зажав в тиски кудель тоски,
Сучила нить минут.
Мы в страхе ждали, что к утру
Свершится Страшный суд.

Рыдая, ветер проходил
Дозором над тюрьмой,
Пока развязку торопил
Бег времени слепой.
О, ветра стон! Доколе он
Приставлен к нам судьбой?

Но вот настиг решетки свет,

По стенам их гоня,
Вцепились прутья в потолок
Над койкой у меня:
Опять зажег жестокий бог
Над миром пламя дня.

* * *

К шести успели подмести,
И стихла в семь тюрьма,
Но в трепете могучих крыл
Еще таилась тьма:
То нас дыханьем ледяным
Касалась Смерть сама.

Не в саване явилась Смерть
На лунном скакуне -
Палач с мешком прошел тайком
В зловещей тишине:
Ему веревки и доски
Достаточно вполне.

* * *

Как тот, кто, падая, бредет
По зыбким топям зла,
Мы шли, молитвы позабыв,
Сквозь муки без числа.
И в сердце каждого из нас
Надежда умерла.

Но правосудие, как Смерть,
Идет своим путем,
Для всех времен людской закон
С пощадой незнаком:
Всех - слабых, сильных - топчет он
Тяжелым сапогом.

Поток минут часы сомнут
На гибель и позор,
Восьмой удар как страшный дар,
Как смертный приговор:
Не избежит своей судьбы
Ни праведник, ни вор.

И оставалось только ждать,
Что знак нам будет дан,
Мы смолкли, словно берега,
Одетые в туман,
Но в каждом сердце глухо бил
Безумец в барабан.

* * *

Внезапно тишину прервал
Протяжный мерный бой,
И в тот же миг бессильный крик
Пронесся над тюрьмой,
Как заунывный стон болот,
Как прокаженных вой.

Порой фантазия в тюрьме
Рождает смертный страх:
Уже намылена петля
У палача в руках,
И обрывает хриплый стон'
Молитву на устах.

Мне так знаком предсмертный хрип,
На части рвущий рот,
Знаком у горла вставший ком,
Знаком кровавый пот:
Кто много жизней получил,
Тот много раз умрет.

Глава четвертая

Не служит мессы капеллан
В день казни никогда:
Его глаза полны тоски,
Душа полна стыда, -
Дай бог, чтоб из живых никто
Не заглянул туда.

Нас днем держали взаперти,
Но вот пробил отбой,
Потом за дверью загремел
Ключами наш конвой,
И каждый выходил на свет,
Свой ад неся с собой.

Обычным строем через двор
Прошли мы в этот раз,
Стер тайный ужас краски с лиц,
Гоня по плитам нас,
И никогда я не встречал
Таких тоскливых глаз.

Нет, не смотрели мы вчера
С такой тоской в глазах
На лоскуток голубизны
В тюремных небесах,
Где проплывают облака
На легких парусах.

Но многих низко гнул к земле
Позор грехов земных, -
Не присудил бы правый суд
Им жить среди живых:
Пусть пролил Он живую кровь, -
Кровь мертвецов на них!

Ведь тот, кто дважды согрешит,
Тот мертвых воскресит,
Их раны вновь разбередит
И саван обагрит,
Напрасной кровью обагрит
Покой могильных плит.

* * *

Как обезьяны на цепи,
Шагали мы гуськом,
Мы молча шли за кругом круг
В наряде шутовском,
Сквозь дождь мы шли за кругом круг
В молчанье нелюдском.

Сквозь дождь мы шли за кругом круг,
Мы молча шли впотьмах,
А исступленный ветер зла
Ревел в пустых сердцах,
И там, куда нас Ужас гнал,
Вставал навстречу Страх.

Брели мы стадом через двор
Под взглядом пастухов,
Слепили блеском галуны
Их новых сюртуков,
Но известь на носках сапог
Кричала громче слов.

Был скрыт от глаз вчерашний ров
Асфальтовой корой,
Остался только след песка
И грязи под стеной
Да клочья савана Его
Из извести сырой.

Покров из извести сырой
Теперь горит на Нем,
Лежит Он глубоко в земле,
Опутанный ремнем,
Лежит Он, жалкий и нагой,
Спеленутый огнем.

Пылает известь под землей
И с телом сводит счет, -
Хрящи и кости гложет днем,
А ночью мясо жрет,
Но сердце жжет она все дни,
Все ночи напролет.

* * *

Три года там не расцветут
Ни травы, ни цветы,
Чтоб даже землю жгло клеймо
Позорной наготы
Перед лицом святых небес
И звездной чистоты.

Боятся люди, чтоб цветов
Не осквернил злодей,
Но божьей милостью земля
Богаче и щедрей,
Там розы б выросли алей,
А лилии белей.

На сердце б лилии взошли,
А розы - на устах.
Что можем знать мы о Христе
И о его путях,
С тех пор как посох стал кустом.
У странника в руках?

Ни алых роз, ни белых роз
Не вырастить в тюрьме, -
Там только камни среди стен,
Как в траурной кайме,
Чтоб не могли мы позабыть
О тягостном ярме.

Но лепестки пунцовых роз
И снежно-белых роз
В песок и грязь не упадут
Росою чистых слез,
Чтобы сказать, что принял смерть
За всех людей Христос.

* * *

Пусть камни налегли на грудь,
Сошлись над головой,
Пусть не поднимется душа
Над известью сырой,
Чтобы оплакать свой позор
И приговор людской.

И все же Он нашел покой
И отдых неземной:
Не озарен могильный мрак
Ни солнцем, ни луной, -
Там Страх Его не поразит
Безумьем в час ночной.

* * *

Его повесили, как пса,
Как вешают собак,
Поспешно вынув из петли,
Раздели кое-как,
Спустили в яму без молитв
И бросили во мрак.

Швырнули мухам голый труп,
Пока он не остыл,
Чтоб навалить потом на грудь
Пылающий настил,
Смеясь над вздувшимся лицом
В жгутах лиловых жил.

* * *

Над Ним в молитве капеллан
Колен не преклонил;
Не стоит мессы и креста
Покой таких могил,
Хоть ради грешников Христос
На землю приходил.

Ну что ж, Он перешел предел,
Назначенный для всех,
И чаша скорби и тоски
Полна слезами тех,
Кто изгнан обществом людей,
Кто знал позор и грех.

Глава пятая

Кто знает, прав или не прав
Земных Законов Свод,
Мы знали только, что в тюрьме
Кирпичный свод гнетет
И каждый день ползет, как год,
Как бесконечный год.

Мы знали только, что закон,
Написанный для всех,
Хранит мякину, а зерно
Роняет из прорех,
С тех пор как брата брат убил
И миром правит грех.

Мы знали, - сложена тюрьма
Из кирпичей стыда,
Дворы и окна оплела
Решетка в два ряда,
Чтоб скрыть страданья и позор
От божьего суда.

За стены прячется тюрьма
От Солнца и Луны.
Что ж, люди правы: их дела,
Как души их, черны, -
Ни вечный Бог, ни Божий Сын
Их видеть не должны.

* * *

Мечты и свет прошедших лет
Убьет тюремный смрад;
Там для преступных, подлых дел
Он благостен стократ,
Где боль и мука у ворот
Как сторожа стоят.

Одних тюрьма свела с ума,
В других убила стыд,
Там бьют детей, там ждут смертей,
Там справедливость спит,
Там человеческий закон
Слезами слабых сыт.

Там жизнь идет из года в год
В зловонных конурах,
Там Смерть ползет из всех щелей
И прячется в углах,
Там, кроме похоти слепой,
Все прах в людских сердцах.

Там взвешенный до грамма хлеб
Крошится, как песок,
Сочится слизью по губам
Гнилой воды глоток,
Там бродит Сон, не в силах лечь
И проклиная Рок.

Там Жажда с Голодом, рыча,
Грызутся, словно псы,
Там камни, поднятые днем,
В полночные часы
Ложатся болью на сердца,
Как гири на весы.

Там сумерки в любой душе
И в камере любой,
Там режут жесть и шьют мешки,
Свой ад неся с собой,
Там тишина порой страшней,
Чем барабанный бой.

Глядит в глазок чужой зрачок,
Безжалостный, как плеть,
Там, позабытые людьми,
Должны мы околеть,
Там суждено нам вечно гнить,
Чтоб заживо истлеть.

* * *

Там одиночество сердца,
Как ржавчина, грызет,
Там плачут, стонут и молчат, -
И так из года в год,
Но даже каменных сердец
Господь не оттолкнет.

Он разобьет в тюрьме сердца
Злодеев и воров.
И лепрозорий опахнет,
Как от святых даров,
Неповторимый аромат
Невиданных цветов.

Как счастлив тот, кто смыл свой грех
Дождем горячих слез,
Разбитым сердцем искупил
И муки перенес, -
Ведь только к раненым сердцам
Находит путь Христос.

* * *

А мертвый, высунув язык
В жгутах лиловых жил,
Все ждет того, кто светлый Рай

Разбойнику открыл,
Того, кто все грехи людей
Голгофой искупил.

Одетый в красное судья
Отмерил двадцать дней,
Коротких дней, чтоб Он забыл
Безумный мир людей,
Чтоб смыл Он кровь не только с рук,
Но и с души своей.

Рука, поднявшая кинжал,
Теперь опять чиста,
Ведь только кровь отмоет кровь,
И только груз креста
Заменит Каина клеймо
На снежный знак Христа.

Глава шестая

Есть возле Рэдинга тюрьма,
А в ней позорный ров,
Там труп, завернутый людьми
В пылающий покров,
Не осеняет благодать
Заупокойных слов.

Пускай до Страшного суда
Лежит спокойно Он,
Пусть не ворвется скорбный стон
В Его последний сон, -
Убил возлюбленную Он
И потому казнен.

Но каждый, кто на свете жил,
Любимых убивал,
Один - жестокостью, другой -
Отравою похвал,
Трус - поцелуем, тот, кто смел, -
Кинжалом наповал.

ЭДГАР ПО
( с английского)

ВОРОН

Окна сумраком повиты... Я, уcтaлый и разбитый,
Размышлял над позабытой мудростью старинных книг;
Вдруг раздался слабый шорох, тени дрогнули на шторах,
И на сумрачных узорах заметался светлый блик, –
Будто кто-то очень робко постучался в этот миг,
Постучался и затих.

Ах, я помню очень ясно: плыл в дожде декабрь ненастный
И пытался я напрасно задержать мгновений бег;
Я со страхом ждал рассвета; в мудрых книгах нет ответа,
Нет спасенья, нет забвенья, – беззащитен человек, –
Нет мне счастья без Леноры, словно сотканной из света
И потерянной навек.

Темных штор неясный шепот, шелестящий смутный ропот,
Шепот, ропот торопливый дрожью комкал мыслей нить,
И стараясь успокоить сердце, сжатое тоскою,
Говорил я сам с собою: "Кто же это может быть?
Это просто гость нежданный просит двери отворить, –
Кто еще там может быть?"

Плед оставив на диване, дверь открыл я со словами:
"Виноват я перед вами – дверь входная заперта,
Но так тихо вы стучали, не поверил я вначале
И подумал: – Гость? Едва ли. Просто ветра маята..."
Но в глаза мне из-за двери заглянула темнота,
Темнота и пустота.

Тихо-тихо в царстве ночи... Только дождь в листве бормочет,
Только сердце все не хочет подчиниться тишине,
Только сердцу нет покоя: сердце слушает с тоскою
Как холодною рукою дождь колотит по стене;
Только я шепчу: "Ленора!", только эхо вторит мне,
Только эхо в тишине.

Я вернулся в сумрак странный, бледной свечкой осиянный,
И опять мой гость незваный дробно застучал в окно...
Снова дождь запел осенний, снова задрожали тени, –
Хоть на несколько мгновений сердце замолчать должно:
"Это ветер, просто ветер, дождь и ветер заодно, –
Бьют крылом ко мне в окно!"

Я рывком отдернул штору: там, за капельным узором
Величавый черный Ворон появился на окне.
Не спросивши разрешенья, он влетел в мои владенья
Скомкал тени без стесненья, смазал блики на стене.
Сел на бледный бюст Паллады, не сказав ни слова мне,
Сел и замер в тишине.

Позабыв, что сердцу больно, я следил, смеясь невольно,
Как мой гость самодовольно в дом ворвался без стыда;
Я спросил: "Как величали вас в обители печали,
Где блуждали вы ночами, прежде чем попасть сюда?
Там, в великом Царстве Ночи, где покой и мрак всегда?"
Каркнул Ворон: "Никогда!»

Этот возглас непонятный, неуклюжий, но занятный,
Канул, хриплый и невнятный, не оставив и следа...
Как же мог я примириться с тем, что в дом влетела птица,
Удивительная птица по прозванью "Никогда",
И сидит на бледном бюсте, где струится, как вода,
Светлых бликов чехарда.     (Может быть: череда?)

Странный гость мой замер снова, одиноко и сурово,
Не добавил он ни слова, не сказал ни "Нет», ни "Да";
Я вздохнул: "Когда-то прежде отворял я дверь Надежде,
Ей пришлось со мной проститься, чтобы скрыться в Никуда...
Завтра, птица, как Надежда, улетишь ты навсегда!"
Каркнул Ворон: "Никогда!"

Вздрогнул я, – что это значит? Он смеется или плачет?
Он, коварный, не иначе, лишь затем влетел сюда,
Чтоб дразнить меня со смехом, повторяя хриплым эхом
Свой припев неумолимый, нестерпимый, как беда.
Видно, от своих хозяев затвердил он без труда
Стон печальный "Никогда!"

Нет дразнить меня не мог он: так промок он, так продрог он...
Стал бы он чужой тревогой упиваться без стыда?
Был врагом он или другом? – Догорал в камине уголь...
Я забился в дальний угол, словно ждал его суда:
Что он хочет напророчить на грядущие года
Хриплым стоном "Никогда!"?

Он молчанья не нарушил, но глядел мне прямо в душу,
Он глядел мне прямо в душу, словно звал меня – куда?
В ожидании ответа я следил, как в пляске света
Тени мечутся в смятеньи, исчезая без следа...
Ax, а ей подушки этой, где трепещут искры света,
Не коснуться никогда!

Вдруг, ночную тьму сметая, то ли взмыла птичья стая,
То ли ангел, пролетая, в ночь закинул невода...
"Ты мучитель! – закричал я. – Тешишься моей печалыо!
Чтоб терзать меня молчаньем, Бог послал тебя сюда!
Сжалься, дай забыть, не думать об ушедшей навсегда!"
Каркнул Ворон: "Никогда!"

"Кто ты? Птица или дьявол? Кто послал тебя, – лукавый?
Гость зловещий, Ворон вещий, кто послал тебя сюда?
Что ж, разрушь мой мир бессонный, мир, тоской опустошенный,
Где звенит зловещим звоном беспощадная беда,
Но скажи, я умоляю! – в жизни есть забвенье, да?"
Каркнул Ворон: "Никогда!"

"Птица-демон, птица-небыль! Заклинаю светлым небом,
Светлым раем заклинаю! Всем святым, что Бог нам дал,
Отвечай, я жду ответа: там, вдали от мира где-то,
С нею, сотканной из света, ждать ли встречи хоть тогда,
Хоть тогда, когда прервется дней унылых череда?"
Каркнул Ворон: "Никогда!"

"Хватит! Замолчи! Не надо! Уходи, исчадье ада,
В мрак, где не дарит отрадой ни единая звезда!
Уходи своей дорогой, не терзай пустой тревогой:
Слишком мало, слишком много ты надежд принес сюда.
Вырви клюв из раны сердца и исчезни навсегда!»
Каркнул Ворон: "Никогда!"

Никогда не улетит он, все сидит он, все сидит он,
Словно сумраком повитый, там, где дремлет темнота...
Только бледный свет струится, тень тревожно шевелится,
Дремлет птица, свет струится, как прозрачная вода...
И душе моей измятой, брошенной на половицы,
Не подняться, не подняться,
Hе подняться никогда!

УЛЯЛУМ

Под унылым седым небосводом
Расставались деревья с листвой,
С увядающей, жухлой листвой,
И страшился свиданья с восходом
Одинокий Октябрь надо мной,
Одиноким отмеченный годом.
Плыл туман из пучины лесной
и стекался к безрадостным водам,
К одинокому озеру Одем
В зачарованной чаще лесной.

В кипарисовой темной аллее
Со своею душой я бродил,
Со своею Психеей бродил,
Со своею душою-Психеей,
Я на время о прошлом забыл,
И текла моя кровь горячее,
Чем угрозы разгневанной Геи;
И на время мой жребий светил
Ярче тысячи лун в апогее
В чистом храме полночных светил.

Мы роняли слова мимоходом,
И слова oпадали листвой,
Увядающей, жухлой листвой...
Нам казалось, Октябрь был иной,
Не помеченный памятным годом
(Страшным годом – смертельным исходом!),
Мы не вспомнили озеро Одем
(Хоть бывали там в жизни иной),
Не узнали мы озера Одем
В зачарованной чаще лесной.

Весть о том, что рассвет на пороге,
Мы узнали по звездным часам,
По бледнеющим звездным часам:
Там, в конце нашей смутной дороги,
Лунный блеск разметав по лесам,
Восходил полумесяц двурогий
И скользил по седым небесам,
Полумесяц Астарты двурогий
Плыл вверху по седым небесам.

Я воскликнул: «Светлей, чем Диана,
Освещая Надежд Острова,
В море скорби надежд острова,
Видя все: что не зажила рана
И что боль еще в сердце жива,
К нам Астарта идет из тумана,
В край забвенья идет из тумана,
Огибая созведие Льва,
Ореолом любви осиянна,
Не пугаясь рычания Льва,
Нас она, добротой осиянна,
Проведет мимо логова Льва».

Но душа моя, руки ломая,
Все твердила: «Уйдем поскорей!
Ах, уйдем, убежим поскорей!
Я звезды этой светлой не знаю,
Но не верю, не верю я ей!»
Прочь звала и металась, рыдая,
И дрожала сильней и сильней,
Так что крылья ее, ниспадая,
По земле волочились за ней,
Два крыла ее, с плеч ниспадая,
Все в пыли волочились за ней.

Я не слушал мольбы ее страстной,
Я в ладони ловил этот свет,
Я молил: "Окунись в этот свет
и поверь, – опасенья напрасны:
Ни вражды, ни коварства в нем нет, –
Это участи нашей привет,
Свет Любви и Надежды прекрасной.
Ты доверься звезде моей ясной,
И в ночи замерцает рассвет!
Под лучами звезды моей ясной
В Царстве Тьмы засияет рассвет!"

Так, стремясь успокоить Психею,
Я твердил ей подряд наобум
Все, что мне приходило на ум,
И поспешно бежал вслед за нею...
Вдруг я вздрогнул: в пролете аллеи,
Краткой надписью смутно белея,
Склеп стоял, одинок и угрюм.
Я сказал: «Ты прочти, – я не смею...
Эта надпись терзает мне ум».
И душа прошептала, бледнея:
"Там слова – Улялум! Улялум!
Там могила твоей Улялум!"

Грянул гром под седым небосводом,
Зашумели деревья листвой,
Опадающей, жухлой листвой;
Да, я вспомнил: безжалостным годом
Был помечен Октябрь надо мной, –
Год назад я пришел к этим сводам
С драгоценною ношей земной.
Кто привел меня вновь к этим сводам
И послал мою душу за мной?
Вспомнил, вспомнил я озеро Одем
В мрачных дебрях пучины лесной!
Я узнал тебя, озеро Одем,
В зачарованной чаще лесной!

Джон Апдайк

ТАНЦЫ ТВЕРДЫХ ТЕЛ

Все знают: мир из Атомов построен, –
Но был не прост познанья долгий путь, –
Сперва алхимики прошли неровным строем,
Пытаясь вглубь Металлов заглянуть,
Чтоб в Золото расплавить Соль и Ртуть;
А непокорный вековым канонам,
Лавуазье покончил с Флогистоном
И дал дорогу Газовым Законам,
Раскрыв реакций истинную суть.

Но в крепость Кристаллической структуры
Закрыт был вход и не было ключей,
Покуда не проник сквозь амбразуры
Туда пучок Рентгеновских Лучей,
И странный бал открылся для очей:
Четверки собирая для Кадрили,
Там Углерод и Кремний рядом плыли,
Кружа в водовороте ионной пыли,
Где каждый Ион был общий и ничей.

А как Металл – всех недр земных владыка –
Свет отражает и проводит ток?
Все Атомы – от мала до велика –
Часть Электронов отдают в оброк,
И общий образуется поток,
Который, словно Облако, бесплотно
Вдоль Поля устремляется охотно
Сквозь Ионы, упакованные плотно,
Как шарики пинг-понга в коробок.

Керамика – Царица Хрупкой Глины –
Со всей своей родней пришла на бал.
У них у всех, от Шпата до Рубина,
Ионной связью Кислород связал
С такой судьбой смирившийся Металл.
По этой удивительной причине
В Керамике, и в Кварце, и в Рубине
Свободных Электронов нет в помине,
И им не страшен никакой накал.

А принц Стекло, Керамикой рожденный,
Кристально чист, хоть вовсе не Кристалл,
Его зеркальной гладью отраженный
Мгновенно бы Нарцисс себя узнал,
Но Физик его Хаосом назвал.
Да, Хаос есть и в Связях Ковалентных,
И в бесконечных Полимерных лентах,
В их вычурно сплетенных компонентах,
Построенных в торжественный Хорал.

Затем мы входим в зону биосферы,
Мы к Черепу идем от Черепка,
Нас в царство Жизни вводят Полимеры –
К проблемам Пластика и синтезу Белка,
И к сокровенным тайнам ДНК.
Закончен синтез Полиизопрена,
Мы близко подошли к разгадке Гена,
Но может Кость создать из Коллагена
Одна Природа мудрая пока.

А как должна вести себя решетка,

Когда тепло по ней несет волна?
3NkT звучит, конечно, четко,
Но формула по сути неверна,
Энергию не выразит она.
Лишь с помощью Дебаевских Фононов
В едином ритме Квантовых Законов,
Аморфных тел, к прискорбью, не затронув,
Теория Кристаллов создана.

Свободный Электрон нам обещает
Раскрыть секреты свойств Проводника:
Как в проводник Германий превращает
Ничтожная добавка Мышьяка,
Как ток остановить наверняка,
Как охлажденье току помогает,
Как «Допинг» Ферми-уровни меняет,
И как Кристалл на это отвечает,
Когда Температура в нем низка.

Нет совершенства полного в Природе,
Несовершенны Твердые Тела,
Там Атомы кочуют на свободе:
Их никакая сила не смогла
Затиснуть в три Магических Числа.
Там Электроны с Дырками попарно
F-центры возбуждают лучезарно,
Там трещины скрываются коварно
За гладкой напряженностью Стекла.

А солнца белый луч отнюдь не белый:
Как Радуга, раскрашен белый свет,
И каждый Элемент решает смело,
Как выбрать лишь ему присущий цвет,
На все другие наложив запрет.
Хлориду Калия е-минус дарит синий,
Малиновым сверкает Хром в Рубине,
И Сочетанье из Спектральных линий
Определяет дальний свет Планет.

Ферромагнитных свойств ясна причина –
Непарный Электрон в них виноват:
Все Атомы по направленью Спина,
Глядящего вперед или назад,
Построены, как войско на парад.
Во Внешнем Поле, разрушая Стены,
Сливаются соседние Домены.
Так создает Гармонию Вселенной
Ничтожных Сил суммарный результат.

Эфуа Теодора Сазерленд

( с английского)

СПАСЕННАЯ

Меднокожая плоть в зеленом,
Уступи, уступить ты должна!
Все равно твой взгляд неподвижный
Прильнет к чешуе запыленной,
Прежде чем солнце с неба
Оборвется спелым лимоном.

Я змей,
Я сосу по капле
Нерожденную жизнь из яиц.
Уступи, ты уступишь, как вce!
Все равно проклятие яда
Тебя иссушит до дна,
Уступи, уступить ты должна!

Как люблю я литую колонну
Твоей обнаженной шеи
И мерные ритмы кувшина
Высоко над твоей головой,
Но я разобью твой кувшин!

Как люблю я блеск твоей кожи,
Но я погашу его
Своей ядовитой слюной!
Как люблю я страстную песню
Твоей упругой походки,
Но ей придется умолкнуть:
Я выжгу тебя дотла
Огнем, зажженным тобой!

Я змей,
Я сосу по капле
Нерожденную жизнь из яиц,
И тебе пощады не будет:
Ты душиста, как юная Ева,
Как она, ты уступишь мне!

Я пришел и лег на твоей дороге,
Я пришел, содрогаясь в пожарах джунглей,
Я пришел, разъяренный собственным ядом,
Я пришел уничтожить тебя!
Я сломаю литую колонну шеи,
Погашу мерцание нежной плоти
И осколками глиняного кувшина
Осыплю то, что было тобою, –
Клубок изумрудной одежды,
Поверженную тебя!

Ты, шаги замедляя, подходишь ближе,
Ты очами пронзаешь мой мир ползучий,
Ты кольца мои к земле пригвождаешь.
И яд застывает смолой.
Ты должна уступить мне, но я уступаю,
Ты должна отступить, но я отступаю
Перед твоей спасенной душой!

Это значит, что время мое ушло,
Это значит, что яд мой теряет силу,
Это значит, что нежная плоть в зеленом
Никогда не уступит мне!
Улыбаются темные губы,
Странно светятся темные очи,
Пыль взметается струйкой дыма...
Чуть склоняясь под грузом кувшина,
Ты проходишь мимо...

Ален Милн

( с английского)

ДЕЛА КОРОЛЕВСКИЕ

КОРОЛЬ ДЖОН И ДЕД МОРОЗ

У короля был скверный нрав:
Он жульничал в лото, –
За это не водился с ним
Никто, никто, никто.
Прохожие при встрече с ним
Не кланялись в ответ:
Стояли, не меняя поз,
Шагали, вверх задравши нос.
Король, обиженный до слёз,
Смотрел им молча вслед.

У короля был скверный нрав,
И, не делясь ни с кем,
Он в одиночестве пил чай
И ел клубничный джем.
А накануне Рождества
Он письма получал:
Ему желали долгих дней,
Сластей, гостинцев и гостей,
Но эти письма от друзей
Он сам себе писал.

У короля был скверный нрав,
И всем понятно, что
Ему подарков не дарил
Никто, никто, никто.
Но накануне Рождества,
Когда хрустел снежок
И музыканты пели так,
Что богател любой бедняк,
Король взбирался на чердак
И вешал свой чулок.

У короля был скверный нрав,
И ясно, почему
Однажды длинное письмо
Пришлось писать ему.
Письмо он мелом написал
На крыше с двух сторон:
"Всем, всем – от лордов до крестьян, –
Всем Дед Морозам разных стран!"
И подписал не "Рекс Джоан",
А очень скромно: "Джон".

"Хотел бы я печенья
И леденцов на мяте,
И плитка шоколада
Была бы тоже кстати.
Хотел бы я бананов,
Хотел халвы чуть-чуть,
Хотел бы нож карманный,
Чтоб резал что-нибудь.
И непременно, Дед Мороз,
В чулок сегодня спрячь
Такой большой и круглый
Футбольный красный мяч!"

У короля был скверный нрав,
Король ушёл к себе,
Он с крыши в комнату свою
Спустился по трубе.
Но он всю ночь не мог уснуть,
Он повторял в тоске:
"Конечно, Дед Мороз придёт..."
Он утирал холодный пот, –
"Конечно, в этот Новый год
Я мяч найду в чулке!

Печенья мне не надо,
Не надо леденцов,
Без плитки шоколада
Я жил, в конце концов,
Не надо мне бананов,
Халвы я не хочу,
Свой старый нож карманный
Я завтра наточу.
Но милый, милый Дед Мороз,
В чулок сегодня спрячь
Такой большой и круглый
Футбольный красный мяч!"

У короля был скверный нрав:
Он утром встал чуть свет,
Он взял чулок и увидал,
Что в нем подарка нет.
А в этот час во всех домах
У подданных его
Мячи катились на паркет,
Слипались губы от конфет...
Король вздохнул: "Конечно, нет
Мне снова ничего!

Да, я просил печенья
И леденцов на мяте,
Да, плитка шоколада
Была бы тоже кстати.
Да, я просил бананов,
Просил халвы чуть-чуть,
Просил я нож карманный,
Чтоб резал что-нибудь...
Пусть это всё, пусть это всё
Просил я сгоряча,
Но почему мне Дед Мороз
Не подарил мяча?"

Король склонился у окна
Под грузом неудач:
Внизу на праздничном снегу
Гоняли дети мяч.
И стало грустно королю, –
Хоть отвернись и плачь!
Как вдруг минуты через две,
Огрев его по голове,
По комнате, как по траве,
Запрыгал красный мяч!!

Большой! Футбольный! Красный! Мяч! –
Ура! Ура! Ура!

Огромное спасибо всем детям со двора!
Пусть мамы купят им конфет
И поведут в кино
За то, что бросили они
Футбольный мяч в окно.

ПОКИНУТЫЕ

Игрушки рядами
Стоят в тишине,
Лишь тикают громко
Часы на стене,
Лишь зайки и мишки
Из окон глядят
И ждут, чтобы Джон
Возвратился назад.

Кто плачет, тайком
Утирая слезу,
Кто шепчет, что Джон
Заблудился в лесу,
Кто шепчет, что в море
Он вышел чуть свет,
Что, может, вернётся,
А может, и нет.

Известно, что дом
Он покинул с утра,
А значит, ему
Возвратиться пора, –
Игрушки с утра
В карауле стоят
И ждут, чтобы Джон
Возвратился назад.

Все куклы и звери
Глядят из окна:
Видна им дорога,
И роща видна,
И солнце им шлёт
Свой прощальный пpивeт,
И вечер всё ближе,
А Джона всё нет.

Закат на прощанье
Согрел тополя,
И лунные блики
Легли на поля,
Луна прочертила
Узор на песке
И звёздной дорожкой
Скатилась к реке.

А куклы из детской
Стоят на посту,
А мишки и зайцы
Глядят в темноту, –
Заблеяли овцы,
Забрезжил рассвет,
Защелкали птицы,
А Джона всё нет.

Ушел он вчера
Без калош и пальто,
Куда он девался,
Не знает никто:
Болтают, что в море
Он вышел чуть свет,
Что, может, вернется,
А может, и нет.

Сказать по секрету,
Куда он пропал?
Крутил он скакалку
И в мяч он играл,
Он лунного зайчика
Спрятал под стул,
Он лёг на подушку
И крепко уснул.

КОРОЛЕВСКАЯ СЧИТАЛКА

Король империи Перу
(Точнее – император)
В делах знал толк и меру,
Ума имел палату
И повторял считалку,
Полезную для всех.

Когда очки, к примеру,
Терял владыка Перу,
Когда, съезжая с горки,
Он падал носом в снег,
Когда горшок с цветами
Ронял на платье даме,
Когда на шляпу новую
Садился невзначай,
Когда, бродя по лужам,
Он забывал про ужин,
Опаздывал в столовую
И пил остывший чай,
Когда он был не в духе,
Когда кусались мухи
И никому не жалко
Бывало короля,
В любом подобном случае
Пока не станет лучше,
Король шептал считалку,
Губами шевеля:

"ШЕСТЬЮ ВОСЕМЬ –
СОРОК ВОСЕМЬ,
На два делим, пять выносим;
Пятью девять – сорок пять,
Три прибавить, семь отнять,
На двенадцать разделить –
Выйдет время кофе пить!
Прочитать наоборот –
Выйдет время пить компот!"

Когда его супруга
(Мадам императрица)
Брала стирать кольчугу
Для праздника в столице
И тут же забывала
Отдать ее в крахмал,
А в день его рождения
Шел дождь, как наводнение,
И буря бушевала,
И ветер крыши рвал,
Когда владыка Перу
Икал в палате пэров
Так, что ронял корону,
Основу всех основ,
Когда он против правил
На подпись кляксы ставил,
Когда он падал с трона
В присутствии послов,
Когда король пугался,
Когда он спотыкался
И никому не жалко
Бывало короля,
В любом подобном случае,
Пока не станет лучше,
Король шептал считалку,
Губами шевеля:

"ШЕСТЬЮ ВОСЕМЬ –
СОРОК ВОСЕМЬ,
На два делим, пять выносим;
Пятью девять – сорок пять,
Три прибавить, семь отнять,
На двенадцать разделить –
Выйдет время кофе пить!
Прочитать наоборот –
Выйдет время пить компот!"

ПРО ОДНОГО МОРЯКА

Мой дед был знаком с пожилым моряком,
Который хотел сделать множество дел.
Он сделал, конечно бы, дел без числа,
Да вечно мешали другие дела.

Однажды он в море упал с корабля,
Плывет он по морю и видит – земля!
Качаются пальмы и море вокруг,
Но плохо без шляпы и плохо без брюк.

"Я правильно сделал, что выплыл сюда,
Но где здесь обедать и где здесь вода?"
И вот, чтобы с голоду не умереть,
Решил смастерить он крючок или сеть.
Потом он решил, что начнет не с крючка,
А с пресной воды, а точней – с ручейка.
Но тут же подумал о том, что ему
Уже надоело бродить одному
И он для прогулки найти был бы рад
Хотя бы козу или даже цыплят.
Хотел бы он дом, чтоб от ветра – стена,
Чтоб в двери входить и смотреть из окна,
И чтобы на двери повесить замок,
И чтобы никто его тронуть не мог.

Он взялся за сеть, но устал, как назло,
И солнце затылок ему напекло.
Что ж, сеть, – он решил, – никуда не уйдёт,
А лучше сначала он шляпу сплетёт.
Он листьев нарвал и нарезал коры.
Но вдруг застонал: "Ой, умру от жары!
Умру от жары и от жажды притом!
Сначала – ручей, остальное – потом".

Он сделал полшага и сел на песок:
"О, как я несчастен и как одинок!
Сначала, – вздохнул он и вытер слезу, –
Найду двух цыплят или лучше козу".
Козу б он нашёл, если б знал, где она,
И если б не вспомнил, что шлюпка нужна
И что паруса к этой шлюпке нужны:
"Сошью-ка я парус! Нет, лучше – штаны!"

Штаны бы он сшил, но подумал о том,
Что время пришло приниматься за дом,
Чтоб крыша – от солнца, от ветра – стена,
Чтоб в двери входить и смотреть из окна.
Но что за строительство без топора?
И тут он решил, что обедать пора.
Да, шляпа – от солнца, и дом – от беды,
И сеть – для еды, и ручей – для воды,
И парус бы сшить, и козу бы поймать,
Да только неясно, с чего начинать.
А раз ни на что он решиться не мог,
Он в плащ завернулся и лёг на песок.
И так он валялся от мира вдали,
Пока наконец-то его не спасли.

РЫЦАРЬ, ЧЬИ ДОСПЕХИ НЕ СКРИПЯТ

Был всех умней сэр Томас Том
Из рыцарей во всем Чешире:
Он письма мог писать пером,
Он знал, что дважды два – четыре,
Он знал, откуда семь отнять,
Чтоб получить в ответе пять.

Он мог подать любой совет,
Как поскорей достигнуть цели,
Он даже знал такой секрет,
Чтобы доспехи не скрипели.
Рубить мечом и крыть щитом
Мог научить сэр Томас Том.

Сэр Томас в замке "Томас" жил,
Но жил не в неге и покое:
Ведь он не то, чтоб не любил
Скрещенье шпаг и все такое, –
Сэр Томас был бы очень смел,
Да рисковать собой не смел.

Он каждый день на башне ждал
(Не в дождь, естественно), что Рыцарь,
Такой, который ростом мал
И перепрыгнуть ров боится,
Прискачет, и, рискнув собой,
Тогда сэр Томас примет бой.

Нет, бранный пыл в нем не иссяк
И гнал его на подвиг ратный,
Но, встретив рыцаря в лесах,
Сэр Томас гнал коня обратно.
Враг удалялся, а потом
Трубил победу Томас Том.

Какой-то звук однажды днём
Загнал в канаву сэра Тома,
Но было что-то в звуке том,
Он был как будто незнакомый,
Не тот, что и за три версты
Обычно Тома гнал в кусты.

Ведь стук копыт и звон меча,
И рев трубы, и скрип доспехов, –
Всё это даже по ночам
В его ушах звучало эхом,
А тут... Сэр Том не мог никак
Понять, что именно не так.

Сэр Томас в стременах привстал,
Чтоб стали звуки различимы,
И тут же ясно услыхал,
Верней, – не услыхал причины,
Так отличавшей сэра Гыо
От всех других в лесном краю.

Сэр Том был яростью объят:
Ведь и на миг не мог смириться
Он, чьи доспехи не скрипят,
С тем, что по миру бродит Рыцарь,
На ком от головы до пят
Доспехи тоже не скрипят!

Сэр Том, пришпорив скакуна,
Помчался вихрем по дороге;
Его гвоздила мысль одна, –
Нет, он не повторял в тревоге:
"Остер ли меч? Тверда ль рука?"
А лишь: "Настигну ли врага?"

Сэр Гью в седле, как за столом,
Расселся, песню распевая,
Вдруг дрогнул лес и грянул гром,
Ударом песню обрывая.
Воскликнув: "Странные дела!",
Он грузно выпал из седла.

Сэр Томас соскочил с коня
И смело, не боясь помехи,
Сказал: "Простите, сэр, меня, –
Я помогу вам снять доспехи:
Ведь всем известно, что в жару
Такая тяжесть не к добру".

Сэр Том нашёл глубокий пруд
За двести метров от дороги;    (может быть, ярдов?)
Хоть берег был высок и крут,
Ои, промочить рискуя ноги,
Спустился и, взметнув волну,
Швырнул доспехи в глубину!

С тех пор не знает он преград,
С тех пор на всех турнирах мира
Тем, чьи доспехи не скрипят,
Гордятся рыцари Чешира.
Сэр Гью с тех пор, как был побит,
Как все, доспехами скрипит.

ЧЁРНАЯ КУРИЦА

Бэрримен и Бакстер,
Приттибой и сын,
И толстый фермер Джерри –
Пять больших мужчин –
Бегут за чёрной курицей
Дружно, как один.
Бегом бегут по улице,
Не жалея ног,
Приттибой за Бакстером,
За ним его сынок.
А я скачу на палке,
Как всадник на коне,
И курица, конечно,
Прыгает ко мне.
Маленькая курица
Шепчет мне: – Привет!
– Здравствуй, здравствуй, курица! –
Я шепчу в ответ, –
Может, ты расскажешь мне,
Если не секрет,
Чего хотят от курицы
Мужчины средних лет?
Маленькая курица
Дышит мне в лицо:
– Хотят они, чтоб курица
Снесла для них яйцо.
Да будь они хоть принцы,
Но ты меня прости,
Нет времени у курицы
Яйца им нести!
– Курица, я тоже
Не принц и не герой,
И ни одна принцесса
Мне не была сестрой.
Но я ныряю в речку,
Считаю до пяти;
Скажи, ты не могла бы
Яичко мне снести? –
Отвечает курица:
– Ишь какая прыть!
А что ты мне за это
Можешь подарить?
– Скажу тебе СПАСИБО!
ПОЖАЛУЙСТА скажу,
Медведя в зоопарке
Тебе я покажу,
И родинку на пятке,
И шишку на сосне,
А ты за это, курица,
Снеси яичко мне.
– Не надо мне медведя,
И шишки от сосны,
СПАСИБО и ПОЖАЛУЙСТА
Мне вовсе не нужны.
Но если эти пятеро
Уберутся прочь,
На родинку на пятке
Взглянуть бы я не прочь.
Бэрримен и Бакстер
Скрылись за углом,
И курица потрогала
Родинку крылом:
– Смотри, ныряет в речку,
Считает до пяти,
Могла бы я, пожалуй,
Яйцо ему снести...
Утром я проснулся,
Вышел на крыльцо,
И вижу я, что курица
Уже снесла яйцо.
Не королю, не принцу,
Не лорду на коне,
Нет, маленькая курица
Снесла яичко мне!
Бэрримен и Бакстер,
Приттибой с сынком
И толстый фермер Джерри
Бегают гуськом,
Бегают за курицей
Дружно впятером.
Бегают за курицей
Уже четыре дня,
Бегают по улице,
Курицу кляня,
Бегают по улице,
Стучатся в воротá,
НО МАЛЕНЬКАЯ КУРИЦА
СТРАШНО ЗАНЯТА,
МАЛЕНЬКАЯ КУРИЦА
СТРАШНО ЗАНЯТА,
ДА, МАЛЕНЬКАЯ КУРИЦА
СТРАШНО ЗАНЯТА:
Она несет на завтрак
Яйца для МЕНЯ!

КОРОЛЬ, КАНЦЛЕР И НИЩИЙ

Я расскажу сейчас о том,
Что приключилось с королём
И с канцлером его.
Как заскрипел резной порог
И зазвенел дверной звонок
Как раз под Рождество.
Я расскажу вам как смогу,
Ни слова не солгу.

Его Величество Король
Жевал бисквитный торт,
Его Величество сказал:
"Лорд-канцлер Виллифорд!
(Верховный канцлер Виллифорд
Был очень важный  лорд.)
А ты бы сбегать вниз не мог, –
Да только побыстрей, –
Взглянуть, кто ходит у дверей,
Кто дёргает звонок?
А вдруг какой-нибудь купец
Привёз из-за морей
Мне драгоценный изумруд
И сказочных зверей?
А вдруг весёлый паренек,
Бродячий брадобрей,
Задумал бросить апельсин
В мой праздничный чулок?"

Верховный канцлер Виллифорд,
Весьма надменный знатный лорд,
Захохотал в ответ:*

* Ха-ха-ха!

"Я Вашей Милости служил в далекие года,
Чтоб Вашей Милости служить, я не жалел труда,
Я Вашей Милости и впредь служить готов всегда,
Но я не бегал НИКОГДА,
Нет-нет, и нет, и нет!"

Его Величество Король
Жевал бисквитный торт,
Его Величество сказал:
"Лорд-канцлер Виллифорд!
(Верховный канцлер Виллифорд
Был очень важный лорд.)
А ты бы дверь открыть не мог, –
Да только побыстрей, –
Тому, кто ходит у дверей,
Кто дергает звонок?
Вдруг бородатый капитан,
Рубака и игрок,
Принес кораллы, жемчуга
И золотой песок?
А может, корабельный кок
Там дёргает звонок,
Чтоб сладкий пудинг положить
В мой праздничный чулок?"

Верховный канцлер Виллифорд,
Весьма надменный лорд,
Захохотал в ответ:*

* Ха-ха-ха!

"Я Вашей Милости служу с далёких давних дней,
И не было у Вас слуги надёжней и верней:
Я съезды открывал для вас, я принимал гостей,
Но я не отворял ДВЕРЕЙ,
Нет-нет, и нет, и нет!"

Его Величество Король
Жевал бисквитный торт,
Его Величество сказал:
"Лорд-канцлер Виллифорд!
(Верховный канцлер Виллифорд
Был очень важный лорд.)
Ты из окна взглянуть бы мог, –
Да только побыстрей! –
Кто это бродит у дверей,
Кто дёргает звонок?
А может, добрая судьба
Прислала мне гостей?
А может, герцогиня Йорк
Прислала мне сластей?
А может, под окном стоят
Полдюжины детей,
Чтобы рождественский пирог
Подбросить в мой чулок?"

Верховный канцлер Виллифорд,
Весьма надменный знатный лорд,
Захохотал в ответ:*

* Ха-ха-ха!

"Я Вашей Милости служить пришёл давным-давно,
Я Вашей Милости и впредь служить согласен, но
Я не лакей и не шпион, и было бы смешно,
Чтоб Я подглядывал В ОКНО!
Нет-нет, и нет, и нет!"

Его Величество Король
Доел бисквитный торт,
Не глядя в угол, где стоял
Лорд-канцлер Виллифорд.
(Его Величество решил,
Что канцлер слишком горд.)
Он сам бегом спустился вниз, –
Взглянуть – быстрей, быстрей! –
Кто обрывает у дверей
Верёвку на звонке?
За дверью не было купца
Со шкурами зверей,
За дверью не было слуги
С корзинкою сластей,
Продрогший нищий там стоял
В малиновом чулке:
В одном малиновом чулке
И в рваном башмаке.

Король на нищего взглянул,
На цыпочки привстал,
В плечо ладошкою толкнул
И вдруг захохотал:
"Послушай, друг, а ты – крепыш,
Хоть худ и ростом мал!
Пошёл бы ты со мной наверх

И канцлера прогнал,
Я б сделал канцлером тебя –
Вот вышел бы скандал!"
И всё.

Я рассказал о том,
Что приключилось с королём,
И два совета я притом
Держу под языком:
Один совет – для КОРОЛЕЙ,
Чтоб королям помочь:
Пусть отворяют поскорей,
Когда звонят у их дверей
В Рождественскую ночь.
Другой – для НИЩИХ и БРОДЯГ:
Пусть не боятся, сняв башмак,
Являться в замки королей
В Рождественскую ночь.

Франтишек Грубек

(с чешского)

СКАЗКА О РЕПКЕ

Ай да дед!
Ну и дед!
Он сегодня встал чуть свет,
От колодца до ворот
Распахал он огород.
Репку в землю посадил,
Проявил смекалку –
В гости к репке пригласил
Тучку-поливалку.

Солнце гонится за тучкой,
Машут деду бабка с внучкой:
– Ты сегодня рано встал,
Ты всю землю распахал,
Поработал ты с утра,
А теперь домой пора!

– Ай да каша – ам-ам! –
Но она не всем вам:
Эту кашу – ам-ам! –
Я помощникам дам.
Всем понемножку:
Дедушке – ложку,
Дождику – ложку.
Но не кошке и не Жучке,
И не бабке, и не внучке,
Только солнышку да тучке!

Только солнце утром встанет,
Дед большую репку тянет.
Тянет-тянет, толку нет:
Всё не вы-тя-нет!

Бабка деда пожалела,
С внучкой принялась за дело,
Тянут двадцать пять минут –
Всё не вы-тя-нут!

– Ну-ка, Жучка или кошка,
Помогите хоть немножко!
Тянут сорок шесть минут –
Всё не вы-тя-нут!

Серая мышка в норке живёт,
Мышку на помощь кошка зовёт:
Мышка за хвостик
Кошку взяла,
Дёрнули разом –
И все дела!

На столе котёл со щами,
Рядом блюдо с овощами,
Дедка репку предлагает,
Бабка внучке придвигает.

Жучка и кошка
Сидят у окошка,
И перед каждой полная плошка...
И все оставляют мышке немножко.

ЗВЕРЯТА И РАЗБОЙНИКИ

Однажды из дому ушли
Козёл, петух и кошка,
Брели до вечера в глуши,
А на дороге – ни души,
Ни светлого окошка.
И горько жаловались вслух
Козёл, и кошка, и петух.

– Кукарéку-кукарéку,
От людей – хоть с моста в реку!

– Ме-е-ме, ме-е-ме,
Мы там жили, как в тюрьме!

– Мяу-мяв, мяу-мяв,
У людей несносный нрав!

– Мы дружно будем жить в лесу,
Прогоним волка и лису,
Ах, кукарéку, мяу, ме –
Мы раньше жили, как в тюрьме!

А темнота шуршит травой,
И не найти пути назад.
Сомкнулся лес над головой,
Он вовсе не похож на сад;
Он в темноте совсем живой:
Деревья с ветром говорят –
Хотят узнать, который час.
Грибы с луной пустились в пляс,
А звёзды в золотых очках
Катаются на светлячках.

Лесом, лесом – всё вперёд.
Темнота звенит, как лёд.

Видно, хлева тут не встретить, –
Правой – левой,
Первой – третьей!
– Эй, петух, посторонись!
Эй, козёл, не оступись!

И струсили немножко
Козёл, петух и кошка.
Идут на цыпочках друзья –
Назад нельзя,
Вперёд нельзя:

Чёрный плащ надев на плечи,
Чёрный лес спешит навстречу,
И над чёрною рекой
Сыплет чёрною мукой.

В этой темени слепой
Растеряется любой.

– Ме-е-ме, ме-е-ме!
Мы погибнем в этой тьме!

– Кукарéку, кукарéку,
Возвратимся к человеку!

– Мяу-мяв, мяу-мяв,
Видно, был хозяин прав!

– Кукарéку, погляди,
Свет мелькает впереди.
Вот пройдём лесок еловый,
Встретит нас хозяин новый! –

Строем вышли на опушку,
Видят старую избушку.
Оттолкнув козла и кошку,
Ринулся петух к окошку.
А козёл его рогами,
А петух козла ногами:
– Кукарéку, мяу, ме!
– Ты в своём ли, брат, уме?
– Эй, козёл, ты что – стеклянный?
Отойди, я тоже гляну!

Кошку в свалке сбили с ног,
А козла толкнули в бок,
Вдруг петух повыше – скок!
Видит чёрный потолок,
Дощатый пол,
Щербатый стол,
А под столом – двенадцать ног,
А на столе – двенадцать рук
И шесть разбойников вокруг.

Играют в карты:
– Туз! Валет!
– Моя восьмёрка!
– Шесть бубей!
– Надежды отыграться нет!
– А ты не бойся, дамой бей!

Вдруг раздался крик во тьме:
– Кукарéку, мяу, ме! –
Страшный зверь глядит в окно:
Тело у него одно,
А над ним рычат, как львы,
Три свирепых головы!

Кричат разбойники: – Беда!
Бегут со страху кто куда,
Хотят убраться поскорей,
Друг друга топчут у дверей.
Но негде спрятаться в лесу:
Их ветви хлещут по лицу.

За ними гонятся грибы,
Встают коряги на дыбы,
А пни в колючках, как ежи,
Они кричат: – Лови! Держи!
Одним прыжком двенадцать ног
Перелетели ручеёк
И скрылись, спрятались во ржи,
И разбежались без дорог,
И заскользили, как ужи.

Но бежит ещё быстрей
Самый страшный из зверей.
Еле переводят дух
Козёл, и кошка, и петух!

– Мяу-мяв, мяу-мяв,
Сколько горок и канав!
– Ме-е-ме, ме-е-ме,
Не теряйтесь в кутерьме!
– Кукарéку, кукарéку!
Солнце переходит реку!

Домой, домой, скорей вперёд,
Струится солнышко, как мёд,
Лучше хлева
Нет на свете,
Правой – левой,
Первой – третьей!
Эй, петух, поторопись,
Эй, козёл, не оступись,
Кошка, брысь, – живей вперёд,
Дома нас хозяин ждет!

ЗОЛОТОЕ   ЗОЛОТО

На куски расколото золотое золото –
Золотые птички утром залетали
В золотой осинник, солнцем залитой,
Золотые тучки небо залатали,
Золотая пчелка села на ладонь.

Поле золотое, роща золотая,
Мама золотая,
Папа золотой!

Ванда Хотомска

( с польского)

СТИХИ О ПЕЧАЛЬНЫХ ЗОНТИКАХ

В одном варшавском магазине
Стояли зонтики в витрине.
Их было пять, их было пять,
Им надоело там стоять.

Им надоело круглый год
Молчать, воды набравши в рот,
Когда в витрине, как назло,
Всегда так сухо и тепло
И дождик не стучит в стекло.

Но как-то раз осенним днём
Ударил над Варшавой гром,
И заспешил по мостовой
Весёлый топот дождевой.

Зонты вскочили на окно:
«Мы ждём дождя давным-давно!
Давным-давно дождя мы ждём –
Хотим намокнуть под дождём!»
И все зонты – их было пять! –
Пошли по улицам гулять.

Один увидел, что с моста
Спешит старушка без зонта;
Другой, от ветра трепеща,
Прикрыл девчонку без плаща;
А третьего унёс с собой
Прохожий в куртке голубой.
Четвёртый припустил бегом
За симпатичным пареньком;
А пятый крикнул мне: «Привет!» –
И поскакал за мною вслед.

И снова в том же магазине
Стоят пять зонтиков в витрине.
В витрине сухо и тепло,
И не стучится дождь в стекло.
Там молча, выстроившись в ряд,
Пять грустных зонтиков стоят
И ждут дождей, и ждут дождей,
Чтобы укрыть от них людей.

БЮРО ПРОПАЖ

Сегодня у Бюро пропаж
Столпилась очередь растяп:
Пикап, забывший, где гараж;
Столяр, забывший где-то шкап;
Таксист, забывший, где педаль;
Артист, забывший свой рояль;
Школяр, забывший свой урок;
Пёс, потерявший поводок;
Бриг, потерявший паруса,
И мальчик, потерявший пса;
Одна блондинка без зонта,
Одна старушка без кота,
Одна хозяйка без ключа,
Три футболиста без мяча,
Одна тележка без колёс,
И двое лысых без волос;
Пять чудаков из разных стран,
Забывших путь к себе домой,
И старый сумрачный каштан,
Стоящий скромно за толпой.

И расступается народ:
– Пускай каштан пройдёт вперёд!
И каждый задаёт вопрос:
Столяр – двум лысым без волос,
Таксист – блондинке без зонта,
Школяр – старушке без кота,
Пёс – футболистам без мяча,
Артист – хозяйке без ключа,
Бриг – чудакам из разных стран:
– Зачем пришёл в Бюро каштан?

И старый сумрачный каштан
Растяпам грустно отвечал:
«Когда был ветер и туман,
Я листья с веток растерял!»

 

cialis

 

 
 
Copyright 2010 © Nina Voronel - All Rights Reserved.